ты становишься спектаклем

Февральская Москва семнадцатого года двадцать первого века, Электротеатр Станиславский.
Выпускница
МИРа-4 (Мастерская Индивидуальной Режиссуры Бориса Юхананова) Полина Fractall соединила в своем дебютном спектакле несоединимое: современный театр и прозу блумсберийки Вирджинии Вулф, эссе «Пятно на стене». В театральной столице к текстам Вулф до этого момента никто не обращался.
 

Фото: Олимпия Орлова

Для ресурса "Жираф" Александра Гюнт и Полина Fractall разговорились об опыте режиссуры в спектакле-медитации, спектакле-инсталляции, спектакле-пятне.
 

Полина: Пятно меняет здесь свое качество. Оно и разрушающее, и созидающее, и беспокоящее, и успокаивающее. Хотя это одна и та же черная штучка. Так — весь мир творится в сознании. Очень хотелось поэтому создать живую среду, в которой была бы героиня. Чтобы среда жила своей — обособленной — жизнью.
 

о взаимодействии текста Вирджинии Вулф и театрального пространства
 

Полина: Просто брать и анализировать текст — невозможно. А в театре тебе надо заполучить еще и игру. А игра — это практическая реализация твоего открытия. Ты можешь интеллектуально кучу всего понять, открыть, но, если ты этим не станешь, ничего не выйдет. Текстом — игрой — надо стать. И всеми смыслами, которые там присутствуют, ты тоже становишься.

Александра: Ты становишься спектаклем?

Полина: Да. Режиссер тоже становится. Ты становишься спектаклем, который оказывается выражением твоего внутреннего опыта.

Александра: Спектакль изначально возникал как спектакль для одного актера?

Полина: Да. С момента встречи с текстом до понимания, как это можно делать на сцене… Вызовом было именно сделать это на сцене. Можно было превратить это в видео-арт озвученный и т. д., такие идеи тоже возникали. Но интерес был именно в сценическом воплощении: как это сыграть, как это оформить, как создать эту среду — смотрения и сохранения свойств этого текста.

Александра: Что за свойства этого текста?

Полина: Его медитативность, его способность вводить в транс, способность порождать некий ассоциативный ряд у читателя. Хотя текст сам наполнен ассоциациями, но он еще и позволяет читателю отвлечься и думать о своем. И какая-то есть в нем заряженность. Термин, который я не так давно для себя ввела. Я некоторые тексты чувствую через эту заряженность: заряженные тексты. В них есть какие-то смыслы, какие-то темы, с которыми мне нужно встретиться. И этот текст — после одного абзаца — сразу считался мною как заряженный. К нему можно просто прикоснуться и испытать некий энергетический импульс, а потом уже открывать значение этого импульса.

Александра: В эти последние дни я думала об этом спектакле как о неком пространстве Символа. Перчатки, улитка, раковина…

Полина: Камни в карманах! Ты заметила?

Александра: Да, камни в карманах. Что еще? Квадрат.

Полина: Ковер?

Александра: Да, да, да. Я стала искать какие-то энциклопедии символов. Пространство квадрата, в котором находится круг. Женское — круг в мужском — квадрат. Символ цвета. И мне кажется, эта энергия метафизики и того, о чем говоришь ты…

Полина: Там это есть. Мы брали эту символику.

Александра: Да. Но когда ты впервые читаешь, ты как-то этого не замечаешь.

Полина: Невозможно, его надо прочесть три миллиона раз.

Александра: Три миллиона раз, да. Первый раз ты чувствуешь юмор — такой явно английский…

Полина: Красивый слог.

Александра: Да, там нет этого привычного для театра нарратива. Почему мы об этом, потому что мне говорили, что Вулф — это вообще супер не театральный автор.

Полина: Так и есть.

Александра: Но то же самое можно сказать и о кантатах Баха, которые буквально вчера звучали в Большом театре «Траурной ночью» в постановке Кэти Митчелл. И это в моей голове соприкоснулось с твоим спектаклем. Дирижер /Рафаэль Пишон/ говорит о Бахе: он не сценичен, опер никогда не писал, но содержание в мессах и кантатах театрального драматизма — неисчерпаемо. И это может быть интересно и для режиссера, и для актера, и, соответственно, для зрителя. Мне кажется, с твоим спектаклем — подобная история.

Полина: Да, наверно это так… Почему так? Нам с Таней (актриса Татьяна Бондарева), удалось внутри текста встретиться с собой. Это и есть встреча с автором.

Александра: Когда ты встречаешься с собой?

Полина: Когда ты встречаешься с собой в тексте. И тогда текст возможно сделать. Это требует времени, очень серьезного погружения, вхождения в очень сильный резонанс с ним. Это не то, что волнует тебя, нет. Это — глубже. То, что может быть выражено через тебя. И что-то при этом универсальное. На этапе репетиции я не была уверена, что зрителям будет хоть как-то это понятно. Была еще одна сложность: визуальное оформление мы могли полноценно включить уже только на выпуске. Перед этим полтора года мы репетировали в классе: смыслы, красота, вдохновение. И две недели, чтобы все это опрокинуть в визуальную форму. Это жесткая штука. Я была очень не уверена, что «Пятно на стене» будет понятно зрителю, но чувство встречи с собой в тексте и встречи с универсальным для каждой души — это чувство воспринималось как абсолютно правильное. Оно было гораздо сильнее появляющихся сомнений. И мне было очень радостно от того, что зрители писали и говорили после спектакля о своих ощущениях. Они говорили нашими репетиционными словами. Это — радость. Это же очень тонкое искусство. И здорово, что его могут услышать.

Александра: А когда происходит та встреча с собой… Это страшно, светло? Как?

Полина: Для меня это радостно. Это узнавание.

Александра: Это не потрясение?

Полина: Может, для кого-то это потрясение. Это может быть страшным. Интересно… на примере какого-нибудь текста можно было бы развернуть историю о том, как кого-то напугала встреча с собой. Наверное, это истории про встречу с двойником. Не знаю. В нашем случае это радостно, потрясающе. Встречая себя в тексте автора, в актере, с которым ты работаешь, в любимом человеке, ты понимаешь, что нет разных людей. Есть одно — проявленное через разные формы, одно, которое разговаривает само с собой.
об интеллектуальной истерии и блаженном мире
Главное духовное стремление для человеческого существа — просветление. Что такое просветление? Осознание того, что есть природа себя. Ответ на вопрос «кто есть я», который сознание задает самому себе. Не я как персонаж, человеческое существо, а я как проявившийся принцип. Получение ответа на этот вопрос не интеллектуально: например, я есть душа, как говорят в христианстве. Кого-то устраивает этот ответ, кого-то не устраивает.

Александра: А что же мы будем делать с телом? С пространством телесности? Я вспомнила о том, что меня очень потрясло. Это и просто, и потрясающе. Момент с рыбой. И предшествующий ему текст. Нужно быть, конечно, Вулф, чтобы так видеть и выводить в это пространство. О чем я? О шарфе, ручке, очках — обо всем этом вещественном, которое говорит нам о существовании другого мира. Обычное человеческое сознание скажет, что все эти предметы символизируют нашу нормальную повседневную реальность. А здесь — обратный вывод. Обратная перспектива. Опять же: душа — дух, сознание — подсознание. А что же делать с этим материальным пространством? Оно же присутствует и в спектакле.

Полина: Как говорит Вулф: «был бы блаженным мир, если бы только не иерархические таблицы!»

Александра: И если бы кто-то не пришел и не сказал, что пятно — улитка. Ты уже напридумывал свой мир, построил свои замки, уже пошел к таблицам, к наконечникам, к археологам, и тут входит нечто реальное и говорит, что это — улитка. Этот стык между сознанием и реальностью… сейчас у меня улетает сознание, и я вспоминаю какие-то другие вещи.

Полина: Но я понимаю, о чем ты.

Александра: И… Почему ей нужно было так прекрасно разрезать эту рыбу? Я чувствовала запах этой рыбы, и мне он безумно нравился. Именно — эстетически. Ты одновременно находишься и здесь, и там, нанося на лицо рыбью кровь. Это не только красиво, но и — истинно.

Полина: Это — жертва.

Александра: Такой христианский символ?

Полина: Жертвы бывают не только христианские.

Александра: Я имею в виду именно рыбу. Почему это не кусок мяса, не бабочка? Что угодно живое.

Полина: Тема про рыбу — лейтмотив всего рассказа. Меня же это отсылает к фразе из текста о «блаженном мире, который мысль разъемлет на части, как рассекает плавником воду рыба». Косвенная ассоциация о том, что рыба — мысль. И блаженный мир — это мир за пределами мысли.

Александра: Мир не рассеченный.

Полина: Да, мир не разъятый, не раздвоенный. Мир, в котором нет противоречия. В котором, соответственно, не родится противоречие между бытовым и возвышенным.

Александра: Но, тем не менее, это бытовое утверждает существование возвышенного, что интересно.

Полина: Они — часть одного объема. А разделение создается человеческим интеллектом. И отсюда берутся все конфликты, все противоречия, вся интеллектуальная истерика, как ты сказала.

Александра: Я не видела в ней раньше такого. Всегда — очень красивый текст, ироничные и горькие пассажи.

Полина: Вся человеческая боль в том, что мы часто даже не помним о том, что есть что-то за пределами мысли. Мы живем в мире, описанном умом. Это у нас называется так-то, это — так-то. Это — листок, стол, ручка. Это — шапка, бутылка. Наше мышление — понятийно, оно оперирует различными категориями и абстракциями. И сейчас чуть ли не 90 процентов опыта, который мы имеем, он — опосредован. Опыт не прожитый нами, а прожитый кем-то и нами прочитанный, или услышанный и т. д. И все это в голове крутится, и это же и представляет собой нашу жизнь. Можно сидеть дома и смотреть телевизор, переживая драму, которая происходит в мире: «ах, что творится, какой кошмар!» В какой-то момент абсолютно забывается, что это — то, что наросло как плесень реальности.

Александра: Как троянская пыль.

Полина: Да, как пыль — наросло на каком-то фундаменте реальности. Мы принимаем за реальное то, что априори нереально и пусто по своей природе. Что такое мысль? Какая-то вибрация, какая-то волна. Это принимается за реальное. Но что этому предшествует? В чем, например, символ дерева? В том, что оно стремится вверх ветками, и в то же время корни у него растут вниз. Это и есть символ целостности. Материальное и духовное — в одно сросшееся. И дерево не противоречит само себе, совершая одновременно движение в двух направлениях. Не противоречит. А человеческий ум — любитель противопоставлять. Он говорит: ты либо за тех, либо за этих, либо вверх, либо вниз. И нужна другая — третья, может быть, точка зрения, чтобы увидеть это как определенный парадокс, который существует в реальности.
 

об архитектуре пространства — голоса — звука
 

Александра: А как появились эти атрибуты? Когда ты говорила про медитативность текста, с чем я абсолютно согласна, я подумала, что подобный театр — возвращение в ритуальную форму. Стена ли, дерево, свиток, иерархические таблицы — откуда это? Почему перчатки желтые? Кочерга. Это же безумно интересно, потому что это играет.

Полина: Спектакль сделан предельно интуитивно, хотя он явно структурирован. Но эта структура найдена интуитивно. Мы около года разрабатывали художественный образ. Сразу было решение, что будет задействована в спектакле проекция. И было условие для художников, чтобы была декорация, на которой бы интересно смотрелась проекция.

Александра: Такая фактура.

Полина: Да, в пробах мы нашли, что проекция наилучшим образом смотрится на фактуре. Стали изобретать фактуру. И как-то после очередного выноса мозга Варя (художник спектакля Варвара Тимофеева) принесла нарисованную стенку. Но она была низкая. Потом я им объяснила, что нельзя делать низкую стенку: она должна быть огромная! И Варя сделана уже в макете тот самый объект. Мы с ним встретились, и дальше сценография выстраивалась вокруг этой стены. Были мысли о черном кабинете. На выпуске вообще случилось страшное: должна была быть проекция на три стены. Потом выяснилось, что по ряду технических причин это невозможно. За десять дней до премьеры. Было очень смешно. Оказалось, что два проектора мы можем использовать, и это было правильно. Проекция — на стену и на пол. Такая графичность. И вся красота родилась. И камни подсвеченные. С кочергой у меня так идея пришла. Варя уже придумала сценографию: лежит круг, дает ассоциацию с очагом, мы говорили много про сад камней. И я думаю: нужно ей (героине) дать какой-то предмет, чтобы она могла этих камней касаться… И — осенило: это должна быть кочерга, красивая кочерга. Она мало используется, но звук при броске.

 

о шаманском шаре
 

Александра: Со мной смотрела моя подруга, у которой возникла ассоциация: шар — жемчужина. Жемчужина — раковина. Мы пошли в эти дебри символа.

Полина: Очень смешно было, когда на одном из спектаклей, его случайно не положили на сцену. Я начинаю смотреть и вдруг вижу, что он не лежит. Придумываю, на какую реплику надо его ей выкатить. Получилось. Зрители ничего не заметили. Я хотела сделать совсем сложный свет, но… Шар пришел из идеи света. Чтобы: свет яркий вокруг, а потом — раз — погас — и загорелся только у нее в руках. И такая световая перспектива рождается. Были мысли: шар — не шар. Решили — шар. Но вот в чем фокус: какая бы форма ни была там, ее любую можно было бы правильно обжить.

Александра: Оправдать?

Полина: Да. Оправдать сценически. Поэтому очень сложно было выбрать какую-то одну.

Александра: А я бы не сказала, что любую. Потому что, когда найдена та самая, ты забываешь, что существуют другие формы.

Полина: У меня была идея сценографии, представляющей собой каменный лабиринт. И чтобы он был изготовлен из обломков статуй: такого культурного слоя. Этого решили не делать, хотя идея неплохая. И героиня весь спектакль бы сидела в центре.

Александра: Кстати, кого играет актриса? Это Вулф? Ее лирическое «нечто» — героиня? Кто это?

Полина: Я до сих пор не знаю.

Александра: У вас был такой разговор?

Полина: У нас был с актрисой такой разговор, она требовала от меня постоянно этого ответа. А я ей не могла ответить. И до сих пор не могу.

Александра: Ведь действительно необязательно, что это — сама Вулф. Может, это своего рода фантомное медитативное состояние. И речь идет не о внешних сходствах, да. А о лице: от лица кого? Кто говорит?

Полина: Я не могу ответить на этот вопрос. Универсальное человеческое сознание.

Александра: Как нашлась музыка Макса Рихтера? Его «Колыбельная» в Лондоне, в студии ВВС — восемь часов без перерыва. Восемь часов звука. Это же тоже такой заход.

Полина: Я включила первый трек и влюбилась с первой ноты. Когда я влюбляюсь в музыку — о, это взаимная любовь. Иногда ты погружаешься в эти вещи настолько, входишь с ними в такой резонанс, что они тебе начинают давать обратную связь. Музыка начинает с тобой разговаривать: что-то рассказывать и отвечать на твои вопросы.

Александра: А ты смотришь каждый спектакль?

Полина: Да. Единственное, я смотрю больше с технической стороны: вовремя, не вовремя. «А! На три секунды позже надо было. А! Таня пропустила строчку текста!»

Александра: Голос Татьяны Бондаревой. Он дает невероятный объем за счет невидимой и видимой одновременно зрителю внутренней партитуры. В героине кипит какая-то потаенная жизнь, и совершенно непонятно: откуда она приходит, куда она уходит, потом появление в плаще с гвоздиками на спине. Кто это?

Полина: Мне очень нравится момент, когда она уходит, и остается пустая сцена. Это так странно. Показать, как с сознанием случается инсайт в пространстве за пределами мысли. Кульминация — об этом. О том, как заканчивается мысль, она обрывается: «мне хочется постичь каждую из них, но что-то мешает» — само движение мысли мешает. Оно останавливается, и возникает точка экстремума — максимум. Дерево — движение. Очень тонкая и меткая мысль приходит к собственному тупику и останавливается. И в этот момент, когда она остановилась, может открыться блаженный мир.
 
Александра Жираф, 7 мая 2017