Путь "Дау"

Съемки фильма Ильи Хржановского «Дау» по мотивам биографии советского физика Льва Ландау уже четыре года остаются самым масштабным российским кинопроектом. До сих пор журналистов на съемочную площадку в Харькове не пускали, однако корреспонденту «Власти» Олегу Кашину удалось попасть внутрь засекреченных декораций.

Фотография со съемочной площадки фильма «Дау»

 

Эренбург и Эдинбург

В институтской многотиражке от 29 июля 1952 года — трогательный очерк «Наука общепита» об институтском буфете и о буфетчице Ольге: «Ее завораживают атмосфера лаборатории и таинства экспериментов. Девушка целиком осознает, что услугами буфета пользуются товарищи самого высокого культурного уровня, и не забывает следить за своим — сейчас она с увлечением осваивает произведения Дени Дидро». Фотография буфетчицы Ольги на полосе не очень четкая, но это не беда, потому что сама Ольга, если оторвать глаза от газеты, вон она, сидит за стойкой и что-то высчитывает на конторских счетах.

А редактор многотиражки Алексей Половинкин, толстячок лет тридцати в костюме с галстуком, сидит напротив меня за обеденным столом. Половинкин называет меня «коллега» и говорит, что хочет взять у меня интервью, потому что к ним в институт еще не приезжали журналисты из центральных газет: «Кстати, вы из «Правды» или из «Известий»?» Я не имею права ответить, что я из «Коммерсанта», никакого «Коммерсанта» в 1952 году, конечно, нет; более того, я предупрежден, что любое современное (в смысле не современное 1952 году) слово чревато немедленным изгнанием, поэтому неуверенно говорю, что много в каких центральных газетах и журналах поработал, и начинаю рассказывать о своих друзьях и знакомых — Константине Симонове, Илье Эренбурге. Половинкин отрывается от своей тетради: «Эдинбург? Который в Шотландии?» Это провал: в 1952 году Эренбурга знают все. А вот в 2010-м у людей другие ассоциации, и мы с Половинкиным — из 2010-го, и все это, конечно, игра.

Игра, но переехавшая в институт из Омска буфетчица Ольга действительно читает Дени Дидро, засыпая на двухъярусной койке в общежитии хозактива, там живут уборщицы, парикмахерши и прочий персонал вплоть до свинопаса — свиней в институте разводят своих, и в коридоре пахнет свинарником. В буфете наливают коньяк (наверное, «Арарат» из супермаркета, но на этикетке написано, что это «Ереван» министерства пищевой промышленности Армянской ССР), а если бы я, скажем, напился и начал бы приставать к буфетчице Ольге, то, задрав ей юбку, обнаружил бы под юбкой настоящие послевоенные панталоны и пристегнутые к подвязке послевоенные же чулки. По складу нижнего белья меня водили костюмеры — обыкновенные киношные костюмеры, тоже одетые в старинную одежду, — и я видел груды этих чулок и панталон. На мне самом кошмарные огромные сатиновые трусы, и они не самый неудобный элемент моей одежды. Помимо винтажных трусов и винтажных носков с ботинками на мне тяжелый (что-то вшито внутрь; костюмеры объясняют, это специально так сделано, чтобы люди ходили, горбясь от тяжести, как будто атмосфера давит, но, по-моему, это излишне, атмосфера действительно давит) костюм-тройка, на шее галстук, а на вешалке в углу мои пальто, шляпа и зонтик. В современной одежде сюда нельзя, и дело не в страхе режиссера, что в кадр может случайно попасть человек в джинсах (мы сидим с Половинкиным в буфете глубокой ночью, съемки уже не идут), а в том, что, как объясняет профессор Лосев, «правильно обточенная статуя, стоящая в нише, обточена и с той стороны, которую не видно».

Фотография со съемочной площадки фильма «Дау»

 

МГБ и ширма

47-летний Андрей Семенович Лосев — профессор кафедры теоретической физики МФТИ (читает курс по теории струн), сотрудник отдела теоретической физики Института теоретической и экспериментальной физики РАН и отдела математики Института системных исследований РАН — проводит в Харькове свой 48-дневный профессорский отпуск. Лосев говорит, что отпуск как раз и предназначен для творческой работы. В фильме «Дау» он играет профессора Лосева, занимающегося теорией струн, то есть самого себя, а исследования, которыми он занимается в фильме, это те же исследования, которые он ведет у себя в Москве. Лосев занимается ими всерьез, и, когда (это уже не режиссерский замысел, а украинская современная реальность) в городе случился маленький блэкаут и съемочная площадка оказалась обесточена, Лосев зажег у себя в квартире свечи и продолжил записывать результаты исследования, «потому что нужно было закончить идею». Они с женой живут в Д-2, это жилое помещение для ученых. Спальню семья Лосевых делит с семьей еще одного приезжего физика, между их кроватями только короткая ширма, так что две супружеские пары живут разделенные вот этой ширмой. «Весь быт реальный, понимаете? — говорит мне Лосев, когда мы разговариваем уже на современной половине съемочного комплекса, где не нужно задумываться о соответствии лексики времени. — И при этом по ночам приходит МГБ. Вы знаете, это действует».

Сотрудники МГБ (одетые в сталинскую форму настоящие сотрудники ФСИН) несколько дней назад действительно приезжали ночью в Д-2, забирали кого-то из соседей. Лосев рассказывает: «Когда пришло МГБ — а оно приходило в наш дом, и я еще не знал, к кому оно приходит, — я закурил, хотя до этого 15 лет не курил. Я встал, наполовину оделся, подготовился и ждал, пока они поднимутся. Когда потом я вышел на лестницу и оказалось, что они не ко мне, а к соседям, у меня был вид человека, который только что умер, белое лицо, ко мне все бросились спрашивать, что у меня случилось. Мне было буквально плохо, страшно, я испытал эмоции по настоящей шкале».

Прежде чем добраться в своем рассказе до этого эпизода, Лосев, может быть, час объяснял мне, как чудовищно устроена современная наука и в России, и в мире. Про Россию понятно: Лосев говорит, что в России вся научная политика работает на то, чтобы сделать для молодых людей перспективу заниматься наукой в своей стране абсолютно невыносимой, называет ее политикой абсолютного, стопроцентного выбрасывания молодых людей и заключает, что жить в России ученый сейчас не может. Про заграницу чуть более неожиданно, но я в этом не разбираюсь: Лосев говорит, что мировая наука вся состоит из фальши, пиара и продажности — «соври и получи деньги, запудри мозги и занимайся политиканством», — сравнивает ученых с Кисой Воробьяниновым, который прыгает — месье, же не манж па сис жур! — и все знают, что никакой он не бывший депутат, но из жалости что-то ему бросают, то есть инвесторы все понимают, недостойное поведение ученых им заметно, но они дают ученым деньги, чтобы те не позорились. «Быть ученым в моей области на Западе, — говорит Лосев, — это как быть членом Союза советских писателей и получать за это шапку». Лосев говорит и говорит, я тихо злюсь — беру у него интервью все-таки не о науке, а о фильме, — но, когда он доходит до фильма, становится ясно, что весь монолог об упадке науки был не зря: «На фоне того, что происходит с наукой, этот проект — самое честное и самое реальное, что только может быть. Вы говорите, это игра? Но любое преподавание — это игра, любой выход к доске — спектакль. Я здесь преобразился. Все открыто, все дано, все можно. На меня надели галстук, меня сделали новым человеком, я вышел с желанием служить и работать, с ощущением, что буду выполнять пресловутый контракт с обществом».

Я спросил: с обществом, которого на самом деле нет? Лосев отмахнулся — не важно: «Если человек умирает от страха, то он умирает от страха, а не оттого, реально ли то, чего он боится». Отпуск у Лосева закончится через неделю, но почему-то кажется, что он никуда не уедет, так и останется в своем Д-2. Тут такие случаи были. Я встретил знакомую девушку, которая раньше работала в «Афише». Уехала писать репортаж о съемках. Вышла замуж за второго оператора, родила ребенка. Так и сидит в этом странном городке на какой-то административной должности.