Манифест Оксаны Великолуг – подмастерья Мастерской Индивидуальной Режиссуры (Театр Радости)

Друзья! Я, конечно, понимаю, что ни жизненного, ни те­атрального опыта моего недостаточно для того, чтобы выдвигать свои манифесты, но, тем не менее, прошу отнестись серьёзно к моей наглой выходке и не судить меня слишком строго!

В искусстве я совсем недавно, но иногда хватает од­ной доли секунды, чтобы влюбиться на всю жизнь. Так случилось и со мной. Я настолько влюбилась в театр, что теперь жить без него не могу.

Однако, выйдя за пределы того золотого дворца, на­зываемого «Сад», я поняла, что не всё так радостно и кра­сиво! Я почти с ужасом открывала для себя тёмные сто­роны этого мира... Думаю, что так себя чувствует чело­век, когда вырастает и из семейного круга попадает во взрослый мир! Не хочу никого судить, не моё это дело...

Просто расскажу, что мне близко, а что нет.

Что я буду делать, а что никогда и ни за что... Я вов­се не хотела бы говорить, что я лучше, а кто-то хуже, не хочу, чтобы вы обвинили меня в чистоплюйстве... Я просто выскажу свою личную оценку всего происходя­щего в нашем и не нашем искусстве...

А ваше дело, принимать ее или нет.

Меня всегда волновала проблема восприятия нашего ис­кусства другими людьми, далёкими от этого мира или даже чуждыми ему.

Некоторые из нас говорят, что зрителя нужно пому­чить... Вообще, есть у нас такая тенденция пренебрежи­тельного отношения к зрителю. На мой взгляд, зритель - это тот, ради кого мы работаем... Ну, конечно, мы не должны потакать низменным инстинктам толпы...

Без зрителя театр умирает, хотя я знаю, что «Сад» не­которое время развивался вне зрительского внимания и первые его регенерации проходили в режиме перформанса, то есть реализации игры. Только с четвёртой или пятой регенерации «Сад» вышел в народ, в мир, в свет...

Наши противники обвиняют нас в том, что мы пытаемся залезть в среду, в которую нельзя залезать. Да. Это име­ет место быть.

Наверное, это происходит оттого, что кто-то хочет сказать новое слово, кто-то пытается прыгнуть выше го­ловы, а кому-то просто нечего сказать.

Мне кажется, не следует заходить так далеко.

Я не смогла бы разрубать иконы пополам, потому что я православная христианка.

Не смогла бы приковывать себя к дереву, потому что ужасно не люблю боли и не считаю её объектом ис­кусства.

Я не буду лаять на людей, как собака, потому что предпочитаю им улыбаться!

Своё же искусство я буду основывать на человечес­ком, не катастрофическом, добром бытии.

Когда я стану мастером, и если у меня хватит сил и возможности устроить свой театр, я назову его Теат­ром Радости. Но это, конечно, не значит, что мы будем всё время радоваться и веселиться. Нет. Просто радость будет главной героиней наших спектаклей, чтобы люди, уходя после представлений, уносили эту радость с со­бой... Мы должны научиться рисовать картины своими душами!

Декорации там будут необыкновенно солнечными; не знаю, откуда у меня такая ассоциация, но когда я пред­ставляю Театр Радости, я вижу огромный зал, залитый ве­сенним солнцем, и с нескольких сторон стоящие фигуры животных и людей, сделанные из какого-то блестящего материала... Солнечный свет падает на них, и они перели­ваются всеми цветами радуги, как новогодняя ёлка. Что касается концепции и политики театра, то сей­час могу сказать только одно.

Это будет очень демократическая и свободная структура, где не должно быть никакой агрессии, свой­ственной некоторым режиссёрским школам.

Я понимаю, что это сложная задача, но постараюсь обойтись без окриков и менторского тона... Хотя... Зная свой собственный характер, я не могу утверждать, что всегда буду милой и приветливой!

Скорее всего, я буду нежным, но очень настойчи­вым режиссёром.

Оставив теоретические изыскания для другого ма­нифеста, я хотела бы теперь поговорить на другую тему... А именно о той группе людей, о которой я мало знаю, но много думаю в последнее время... Её называют «авангардной тусовкой». Это, прежде всего, художники, галеристы и некоторые кинематографисты.

Это те, кого я называю съеденными людьми. Их собственное искусство проглотило в них человеческое... Они по-своему очень несчастны и даже не знают об этом.

Я сейчас попробую объяснить, кого именно я имею в виду.

Человек должен быть человеком всегда, это про­писная истина, о которой я даже говорить не буду... Когда же искусственное съедает человеческое - это очень плохо. Когда я вижу лающего голого Кулика или разрубаю­щего иконы Тер-Оганяна, или матерящегося от боли Мавроматти, то мне становится не по себе. Но к этому недо­умению примешивается ещё и жалость. Искусство съело людей. Остались одни образы... Человек, пытаясь про­явить свою индивидуальность, теряет её навсегда!

Человек-образ опирается в своём искусстве, как прави­ло, на отрицание чего-либо. Чем-то он напоминает тех людей, которые в конце XIX века начинали ставить аван­гардные спектакли.

Хотя я знаю, что все сравнения не очень уместны в искусстве.

Как правило, человек-образ не выходит за рамки своего образа и никогда не снимает маски. Подобный род лю­дей был уже описан Октавом Маннони в исследовании «Театр и безумие», но я не думаю, что такой тип поведе­ния можно назвать безумием.

Скорее, это нежелание жить в мире, который есть.

Причины этому очень разные, и я не буду сейчас ка­саться этой темы, которая требует отдельного развёр­нутого исследования. Психологи разберутся!

Моя же задача, как я уже говорила неоднократно, состоит в том, чтобы разъяснить свою позицию.

А она двойственна. С одной стороны, я понимаю этот уход из мира обыденного, потому что сама в силу жизненных обстоятельств оказалась по ту сторону мира с самого рождения, с другой же стороны, если искусство превра­щается в вандализм - это уже не искусство, а вандализм!

Очень странное свойство человеческой души заметила я недавно, глядя на одного ведущего телевизионной про­граммы. Он всё время пытался себя унизить, но при этом слышно было только его, а достойнейший и терпе­ливейший собеседник сидел молча и улыбался. Это я к тому, что некоторые из нас делают похожую вещь.

Чем они хуже, тем больше их слышно!

Почему так происходит, я не знаю, но, видно, тут работает известная русская поговорка, которую я не рискну здесь привести, дабы не прослыть грубиянкой!

Теперь я бы хотела затронуть ещё одну тему и ещё одну необычность этого мира.

Дело в том, что некоторые общеизвестные слова и термины здесь имеют совершенно другой смысл. Об од­ном таком слове я уже говорила вам. Арто ведь под сло­вом «жестокость» понимал совершенно не то, что мы привыкли. Это у него не «разрывание плоти», как он говорил, а скорее синоним слова «страстность» или даже «жизнь»!

У нас в театре тоже имеет место такая практика. Напри­мер, широко известный, особенно в свете последних трагических событий, термин «терроризм».

Это когда играет группа людей по заведомо извест­ному сценарию, вдруг кто-нибудь со стороны врывается в это игровое пространство и меняет ход игры.

Таким образом, абсолютно все садовые люди, и я в том числе, были и остаются «террористами». Я бы сказала даже «ангельскими террористами»! Парадокс, абсурд, но правда! Честно говоря, я против обеления чёрных сим­волов. Но я думаю, тот смысл, который вкладывают в это слово мои герои, вполне соответствует действитель­ности.

Хотя чёрное всё равно очень редко становится бе­лым!

На этом, дорогие мои, я заканчиваю свой мани­фест. Я делаю это по двум причинам. Во-первых, я могла бы ещё долго говорить, во-вторых, мне нечего больше сказать из-за отсутствия информации.

27 мая - 20 ноября 2ооо года

 

Второй манифест «Театра Радости»

Долго я думала, как начать этот манифест. Мысли рои­лись в моей голове, не приходя в надлежащий вид... Я столкнулась с той проблемой, о которой когда-то писал Арто - «невозможностью сформулировать мысль», но если у него это было болезненное явление, то причиной моего безмыслия была обыкновенная усталость и множество задач и проблем, навалившихся на меня за последний год.

Я решила для начала рассказать вам одну историю, про­изошедшую со мной несколько лет тому назад.

Может, она и не имеет прямого отношения к теат­ру и в тот момент я менее всего была занята театральностью, но мне кажется уместным привести эту историю в данном манифесте.

Итак, мне было 17 лет, шёл декабрь 1995 года... Тусклый и тоскливый месяц.

Судьба, которая бывает порой жестока, заставила нашу семью переселиться в маленькую неуютную квартирку в панельном типовом доме.

Так случилось, что папа мой сильно заболел...

В день описываемых событий я сидела в большой несуразной столовой и отвечала урок учительнице (я училась дома). Дверь была чуть приоткрыта, и я могла видеть часть соседней комнаты, где спал папа.

На улице шёл снег, и в квартире был полумрак. Но свет почему-то не включали.

Я довольно бодро проговаривала заученные прави­ла русского языка, как вдруг со стороны коридора по­явилось нечто, похожее на облако... Оно, как сигарет­ный дым, струилось из коридорного мрака, и в первые секунды можно было подумать, что там кто-то курил...

Странно, но я сразу поняла, что это такое. Мне как бы стукнуло в голову слово «смерть».

И тогда волна страха окатила меня с ног до головы. Я замолчала, оборвав своё рассуждение на полуслове. Никогда, ни до, ни после этого я так не боялась!

«Господи! Не надо! Смилуйся над нами!» - молилась я про себя. «Боже! Не отнимай папу! Я очень его люб­лю!»

А в это время облако скрылось из моего поля зре­ния в папиной комнате.

Учительница моя ничего не замечала, и молчание моё отнесла к забывчивости.

Она думала, что я попросту забыла урок. И впослед­ствии чуть не поставила мне двойку.

Но сейчас мне было не до этого. Облако несколько се­кунд находилось у папы в комнате. Сколько нехороших мыслей пронеслось у меня в голове!

И вдруг случилось чудо! Словно лучик света про­сочился в наше жилище, хотя день был пасмурный и уже смеркалось. Злосчастное облако медленно-медленно выползло из-за двери и бесшумно полетело обратно в коридор... Опомнившись, я поняла, что папа спасён, и как можно беззаботнее продолжала оборванную мысль. Учительнице я, конечно, ничего не сказала, зато потом призналась маме, которая очень испугалась, но мне по­верила.

Эту историю я рассказала вам для того, дорогие чи­татели, чтобы вы поняли, что смерти не надо бояться. Случай из моей жизни я превратила в метафору...

А теперь хотела бы перейти к более важным вещам и поговорить, собственно, о «Театре Радости».

Каким он должен быть?

Не буду повторять сентенцию о демократической структуре и тому подобном.

Лучше разделю по пунктам то, что будет состав­лять смысл моего театра.

 

1. Люди и отношения

Прежде всего, я поясню, почему сделала этот пункт пер­вым. Люди составляют основу любого дела, а, тем более, сценического существования. От их отношений зависит нормальная работа театра.

На сцене отношения должны быть особыми. В том смыс­ле, что не должно быть равнодушия по отношению к другому. Иначе ничего не получится!

Я не хотела бы превращать сей манифест в некий свод правил, что будет можно делать в «Театре Радос­ти», а что нет.

Однако несколько слов об этом я сказать должна.

Во-первых, актёр «Театра Радости» должен уметь зада­вать вопросы не только миру, как однажды сказал Гротовский, но и Богу.

Это вовсе не значит, что он будет богоборцем. Нет! Ни в коем случае!

Просто я не думаю, что Бог хочет, чтобы мы были слепыми орудиями Его Воли.

И чем больше меня стараются убедить в обратном, тем больше я прихожу к выводу, что мы не песчинки в Божьем Царстве.

Итак, актёр «Театра Радости», задающий вопросы Богу. Каков он? Профессионал ли он? Горящий ли он человек?

Насчёт первого не знаю. Это зависит от того, на­сколько я буду профессиональна.

Что же касается второго, то на этот вопрос я отве­чаю: «Да! Безусловно!».

Ещё Арто говорил, что актёр играющий подо­бен мученику, подающему нам знаки со своего костра. Потом эту мысль повторил Гротовский... Мои горящие люди, хотя и не мученики (по крайней мере, не все), но подавать знаки с костра – это их задача…

Теперь немножко поговорим об отношениях в труппе... Опять-таки оговорюсь, что не хочу читать нотаций и го­ворить, что все люди должны быть добрыми.

Просто скажу, что актёр, да и человек вообще, в своей работе и жизни может и должен руководствоваться од­ним принципом, который записан в Библии:

«Не поступай с другими так, как не хочешь, чтоб поступили с тобой!!!»

Не ври, если не хочешь быть обманутым! Не совершай подлости, если не хочешь, чтобы с тобой поступили подло! Не ругайся матом, если не хочешь, чтобы обругали тебя!

Это всё просто, и касается, скорее, жизни вообще, нежели театральной действительности.

Однако я написала об этом потому, что чувствую необходимость в моральном осмыслении того, что мы делаем...

На этом я заканчиваю первый и самый важный пункт сего произведения.

 

2. Структура
От Сада-внутри-меня к «Театру Радости»

Когда я стояла на лестнице васильевского театра, то точ­но знала, что являюсь частью Сада.

Вернее, я это раньше понимала, увидев впервые су­ществование его.

Но почувствовала, осознала я свою садовость толь­ко гордо стоя на одной из самых красивых лестниц, ви­денных мной когда-либо.

Потом я ушла и как бы перестала существовать в «Саду». Но это был только физический уход, потому что «Сад» жил у меня в душе.

Это стали замечать мои близкие и друзья.

«Что ж тебя так там поразило!? - спрашивали они. - Расскажи!»

Я начала писать повесть, и оказалось, что я ничего не знаю, зато много помню и чувсвую.

Мне стыдно признаться, но, когда я ра­ботала над ней, то не то, что истории этого театра - названия толком не знала! Конечно, на такой наглый и отчаянный поступок могла отважиться только такая авантюристка, как я.

В своей работе опиралась я исключительно на инту­ицию, эмоции и память.

А Сад-внутри-меня рос, добавляя радости в мою трудную жизнь.

Просыпаясь каждое утро, я улыбалась и думала: «Вот!! Где-то есть «Сад»! Что-то они там делают!?».

А что они делали, я не знала. Да это и не важно было тогда для меня.

Я могла месяцами, годами ничего не слышать о «Саде», но «Сад» был внутри меня, и мне этого хватало!

Точнее, мне, конечно, хотелось побывать там, но я понимала, что, пока не напишу повесть, - мне им нечего сказать, и поэтому я работала добросовестно, честно, опи­сывая те события, которые казались мне очень важными.

Не буду останавливаться на том, как год и три месяца я писала сей труд по вечерам, а утром и днём училась в школе.

Позже, когда я закончила повесть и у меня появи­лась возможность общаться с героями, я стала узнавать всё больше и больше. Ещё через некоторое время по Интернету я начала собирать различные статьи, интер­вью, рецензии и произведения моих героев. Мне стало и легче, и труднее одновременно. Легче потому, что я бо­лее или менее знала материал, а труднее оттого, что я многого не понимала просто из-за элементарного отсут­ствия образования.

Я начала читать, вникая в каждое слово, что при моей занудливости и любви «поковыряться» в деталях приводило к переписыванию целых глав словаря театра Патриса Пави, который мне дал на время Юра Юринский.

Помимо этого я стала подмастерьем. Ну, это от­дельная история...

Я решила подшутить над Сашей Дулерайном, с ко­торым тогда переписывалась, и, хотя и не без задней мысли, начала подписывать свои письма «Подмасте­рье Мастерской индивидуальной режиссуры - Оксана Великолуг». Могла ли я тогда мечтать, что действитель­но стану подмастерьем! Шутки шутками, а 8 мая 2000­-го года я получила радостное письмо от Саши, в кото­ром он сообщал, что Борис Юхананов подтвердил моё положение, и поздравлял меня с тем, что я отныне счи­таюсь официальным подмастерьем...

В каждой шутке есть доля правды!

Потом я узнала, что в мае 2оо1-го года будет восьмая регенерация «Сада», и мне сказали, что после это­го все костюмы и декорации сдадут в музей Бахрушина.

Не знаю, правильно ли я поняла, но по тону гово­ривших мне показалось, что «Сад» как бы закрывается. Я говорю «закрывается», потому что умереть он не мо­жет, как известно.

Я решила, что если «Сад» и закроется, то идея его неуничтожима, и поэтому стала писать «Первый манифест Театра Радости». Сначала мой театр назывался Театр Света, но, во-первых, я узнала, что во Франции есть Те­атр Солнца Ариан Мнушкин, а солнце и свет - близкие понятия, а во-вторых, соотносясь с моим характером, я решила переименовать театр.

Таким образом, «Сад», который был во мне, принёс свои плоды!!

Теперь я хотела бы коснуться самой структуры игры.

Дело в том, что до вчерашнего дня я понятия не имела, как будут играть мои актёры. То есть я теорети­чески это представляла, но не более того.

А вчера случайно услышала с каким надрывом пел Высоцкий... Конечно, я с детства слышала и знала его песни, но, услышав этот надрыв вчера, я подумала: «Вот! Вот как должны они играть!».

А потом подумала: «Как же совместить радость и надрыв? Может, это и есть Театр Жестокости? К чему же я пришла? К тому, с чего начала».

Как же быть?

Получается, радость, как жестокость, а жестокость, как жизнь...

Так, что ли?

И я поняла, в чём дело. Искренность! Вот это всё: и жизнь, и радость, и жестокость - это искренность! А ос­тальное - ничто!

Актёр, прежде всего, должен быть искренен. Как ре­бёнок!

Что касается игры как таковой, то могу сказать только одно. Переход от грустного к смешному не должен быть виден зрителю НИКАК!

Пусть зритель сам распознаёт, где ему грустно, а где смешно.

 

3. Репертуар и работа режиссёра

Классические пьесы не должны быть переделывае­мы, переписываемы. Может меняться стиль и манера игры, как мы это видим в «Саду», однако, сам текст пьесы должен остаться незыблемым.

Я наблюдаю одну любопытную черту человеческой природы.

Люди привыкли к определённому стереотипу, и, когда кто-нибудь им показывает что-то отличное от этого стереотипа, они ужасно обижаются и начинают защищать его так, будто именно они его и создали. Со­временные пьесы: Да! Трудновато драматургу в режис­сёрском театре! Не позавидуешь!! Всё, что напишешь, переделывают!

Поэтому я предполагаю очень тесно работать с дра­матургами, но брать только те пьесы, которые в данный момент и в данной ситуации соответствуют задачам те­атра.

Какими будут эти пьесы и эти задачи? Трудно ска­зать, будет другое время и другие люди, ведь всё это со­стоится еще очень не скоро!

А пока я подмастерье, и в этом своем качестве я буду, по возможности, заниматься сценарной работой, наби­раться опыта.

Но прежде всего я буду учиться разбору драматур­гического текста.

Это является основой режиссёрского искусства. Если я буду способна разобрать и увидеть текст, - я стану хорошим режиссёром.

Меня всегда мучила и мучает проблема невозможности выразить свои мысли устно. Я всегда была немтырём, и понимали меня только близкие люди.

А невыразимость копилась и вылилась в писательскую способность.

Но речь сейчас не об этом, а о том, что режиссёрс­кая профессия публична! Как же быть?

Как меня будут понимать актёры, если даже роди­тели иногда с трудом понимают?

Меня немного успокоило высказывание моего главного героя Бориса Юхананова: «Ты можешь мычать или вовсе молчать, но когда актёры тебя понимают по-настояще­му, то это не помешает!».

Ну, конечно, я не стану буквально следовать этому высказыванию и постараюсь делать так, чтобы люди, с которыми я работаю, меня понимали.

Я максимально постараюсь добиться от себя со­бранности и дисциплины. Но не той агрессивной дисцип­лины заталкивания себя и других в какие-то рамки, к ко­торой мы все привыкли, не той военной дисциплины, которой муштруют солдат.

Но той внутренней дисциплины, которой человек может подвергнуть только сам себя. Пока я не научусь властвовать над собой, я не смогу быть достойным режиссером!

И, конечно же, я собираюсь вылечиться. Помимо моей работы, у меня есть очень веская причина для этого, которую я не буду раскрывать в этом манифесте!

В заключении хочу сказать, что «Театр Радости» мыслит­ся мне прекрасным, добрым театром, где души людей будут раскрываться как цветы, а глаза светиться как звезды!

26 декабря 2000 года - 15 февраля 2001 года