ИНТЕРВЬЮ С БЕДНЯКОВЫМ

Евгений Бедняков с Алиной Котовой встречаются у Электротеатра. Жара. Обмениваются парой фраз. Диктофон сквозь шумы города не может различить их речь. Они обсуждают предстоящее интервью, женщину в ортопедических кроссовках, фуражку Третьего рейха, смешивая одно с другим. Диктофон медленно настраивает свои уши.

Е.Б.: …Ты знаешь, я же еще чайные церемонии провожу, в рамках «Гильдии чайных мастеров» Вадика Шелкопряда, с которым мы сейчас разрабатываем «Чайный театр». Езжу в Китай, вожу там экскурсии.
А.К.: Обалдеть!
Е.Б.: Мы ездим по плантациям, по фермам,
учим людей выбирать качественный чай,
разбираться. Я и сам учусь постоянно, ведь всё время выходят новые сорта. Вот Те Гуань Инь стал популярным после песен Басты.
А.К.: «Чайный пьяница»?
Е.Б.: Ну да, когда эта волна зашла в Россию — она ее захлестнула. Те Гуань Инь, Да Хун Пао. Его курить даже начали. Я
жил в Туле, у нас был чайный магазин, и туда приходили и спрашивали, как его курить. А я подшучивал, говорил: «А надо смешивать», — у нас там был залежавшийся белый чаек, я его им и предлагал: «Вот с этим надо смешать». Они покурят и говорят: «Че-то вообще никак», — ну я говорю: «Его ж не курят, его пьют». Ну что, пойдем?
А.К.: Пойдем.
Они заходят. Все в отпуске, кроме администратора Вирсавии и художника Юрия Харикова, работающего в мрачном, из-за отсутствия освещения, фойе. Художник никогда не покинет свой театр.
А.К.: Ты проводишь чайные церемонии, возишь людей на плантации в Китай, учился на факультете теологии, а теперь выпускаешь свой дебютный спектакль, где активно заявляется тема насилия и атрибутика Третьего рейха. Интересный набор получается.
Е.Б.: Ну, а как? Ведь в мире все совмещается, нет никаких незаконченных цепочек. Если линия идет, она докуда-то доходит, а дальше еще куда-то идет. Мы же не можем опровергнуть бесконечность космоса. Мы можем заявить о конечности сознания, о конечности мысли, хотя и это ошибка, на мой взгляд. Все равно мысль бесконечна. Цивилизация либо прогрессирует, либо деградирует. Деградация — тоже путь.
Категории плохой/хороший не ясны. Та же церковь выявляет понятие греха, и, вроде как, это плохо, а в современном мире грех может быть оправдан, насилие тоже может быть оправдано. Войны ведь как-то оправдывают, хотя их оправдание не укладывается в моей голове.
Теология — это был не мой выбор. Мама сказала: «Ты заканчиваешь что я хочу, а потом делаешь что хочешь». Я такой: «Ну окей». Принял это как путь. А в церковь я сейчас не хожу, у меня нет такой потребности. Я увидел эту лживость изнутри, и теперь это для меня непереносимая история, хотя Библию-то я читаю до сих пор.
А.К.: Но церковь и Библия все же разные вещи, мне кажется.
Е.Б.: Абсолютно, но я считаю, что все равно все вытекает из Священного Писания. Но огромное количество несоответствий и порождает эту ложь.
Я вообще считаю, что церковь ограничивает. Например, в первую очередь, сексуальный аспект. Сейчас вот один мусульманский муфтий хочет, чтобы всех женщин обрезали. Как это выглядеть будет, я понять не могу. Это ведет в тупик.
Понятие тупика важно. Когда во что-то уперлись, то дальше нет никакого развития. Я на репетициях со своими актерами тоже по этому поводу разговариваю. Павел Фарятьев ведь тоже в тупик попал, хотя теория-то у него классная. И вот эти слова, на которые все прям подсели. Ради этого монолога все и делалось. Я пьесу-то прочел только после месяца репетиций уже.
А.К.: А услышал монолог в исполнении Миронова в фильме Авербаха?
Е.Б.: Да, «ВКонтакте» у кого-то. Там такие слова классные, что наши эти…
А.К.: …предки — чужаки с другой планеты. Е.Б.: Да, что мы с другой планеты. Однажды я это очень явно пережил.
Где-то за секунду я увидел, как все развивалось, а если я это видел, значит это во мне есть. Увидел какую-то цепочку ДНК, как она развивалась от одной клетки и дальше до стадии, в которой я сейчас. Когда я вышел из этого путешествия, на часиках, которые на панели машины, везде были двойки — 2222, — и они закрутились в свастику.
А.К.: Вау!
Е.Б.: Это было вау. Я звуки начал видеть.
А.К.: Это было, когда ты уже репетировал? Или давным-давно?
Е.Б.: Нет, это было давным-давно, я еще о режиссуре не мыслил даже. Но это точка, до которой я дошел и, сделав поворот, пошел дальше.
А.К.: И сначала ты начал репетировать эту пьесу в Мастерской индивидуальной режиссуры (МИР)?
Е.Б.: Да, сначала в МИРе, где мы все репетировали друг у друга, а потом уже в театре. Мастерская — это, конечно, уникальное образование, такого в Москве уж точно еще нет.
По заданию Юхананова актеров из театра нужно было выбрать по фотографиям, а фотографии у многих, конечно, старые. В первую очередь я выбрал Симу Низовскую. Наталья Павленкова вообще не хотела ни у кого участвовать и пришла на репетицию, потому что ее вызвал театр. Она очень строгая, и сначала мы с ней просто 4 часа разговаривали о жизни. Я ей про фашизм начал рассказывать, а она, как только слово «фашизм» услышала, сумку сразу же начала закрывать и уходить. Потом про теологию зашел разговор да так, о жизни, и она осталась.
А.К.: Ты сразу выбрал пьесу?
Е.Б.: Да, сразу. Хотя сначала я еще хотел делать «Каменный цветок» Бажова, потому что люблю эту сказку с детства. Вообще Бажова очень люблю, прекрасный уральский сказочник. Пишет о каких-то потусторонних мирах, где из камня возникает Хозяйка медной горы. Это тоже можно в БДСМ- историю превратить.
А.К.: Собственно, как и в этом твоем спектакле, сквозит БДСМ-тема.
Е.Б.: Ну не порнуху же показывать.
А.К.: Вообще тема БДСМ сейчас снова очень актуальна.
Е.Б.: Мне кажется, когда мы начинаем расслабляться, когда нет войны (как у нас сейчас в Москве нет войны такой, чтобы мы с автоматами бегали), «тело боли» (Экхарт Толле) постоянно ищет какие-то зацепки. Все равно мне рано или поздно нужны будут какие-то страдания, «ущипывания», поэтому все это выстреливает через сексуальный аспект. Хотя вот кто-то идет и начинает пулять. Лучше уж БДСМ.
В нашем спектакле Дима (Павел) с Симой (Александра) прям с самого начала играют в это садо-мазо, в эту игру на двоих и особо никого не касаются.
А.К.: Но тема насилия не только через них заявлена.
Е.Б.: Да, вот Даша Колпикова прям очень точно туда попала, хотя и сложно, через слезы. Она пробует и сама понимает, что не то. Я говорю: «Помочь?» Она: «Нет». Поплачет, покурит, вернется. В итоге, когда ей зачесали волосы так, что аж глаза открылись, и посадили ее в инвалидное кресло, она очень точно взяла этот образ старой паучихи, которая в углу сидит, паутинку свою накидывает и высасывает соки. Вот почему Павлик такой в этом концепте, ведь он же не сам стал таким. Он приходит в дом и понимает, что шлепнуть кого-то, ударить, направить пистолет в лоб маме, не своей маме, — это нормально. А тетка эта с ним очень жестоко поступает, хотя по тексту вроде «Павлушенька, милый…» Он с ума там от нее сходит. В итоге, видимо, сошел.
Вообще, весь фашизм, все садо-мазо, все насилие — ради единственного монолога Фарятьева. Если Саша в монологе говорит о себе как о личности, то он говорит вообще обо всех. Об объединении. Да забудьте вы, все это наносное. Все эти игры — это все наносное! Все изменится. Только чуть-чуть стоит подождать.
Да мы же понимаем, что никто не хочет насилия. Каждый человек, каким бы преступником злостным ни был, все равно стремится к счастью.
Я верю, конечно, что все изменятся и будет все как в фильме Колина Серро «Прекрасная зеленая». Я, как Фарятьев, верю, что все поймут, что мы едины и все границы и пределы только в нашей голове. Политическая карта мира — самое ужасное, что может быть. Наша планетка разделена. Хороший, знаешь, есть фильм «Сказка странствий» Александра Митты. Миронов там играет доктора, который ездит и препарирует людей. И этого доктора поймали и привели на суд. Он снимает свой плащ, разворачивает перед ними такой большой ковер и говорит: «Я их препарирую не с целью того, что я хочу издеваться над плотью человеческой…» И его сажают в тюрьму за это. Он говорит: «Я хочу просто изучить, как это все устроено». И я нашел несоответствия. Представьте мир как единый организм, как человеческий организм, и разве бывает такое вообще, чтобы внутри человека печень начинала нападать на селезенку, а сердце хотело легкое уничтожить? Нет. Все живут в гармонии. Есть такая картинка, где внутри ребер все органы обнимаются. Я на нее могу смотреть бесконечно. Вот эта идея объединения — она очень современна. Она будет всегда современна и всегда будет не приниматься, потому что мы до сих пор живем понятием «разделяй и властвуй». Чтобы получить власть, ты должен пройтись по головам людей. Современному человеку, на мой взгляд, все равно до политики, до церкви. Современный человек не очень-то хочет влезать в эти вот все структуры.

А.К.: Давай поговорим о художественном решении спектакля, о твоей прекрасной художнице Александре Новоселовой. Саша не только выступает как театральный художник, но и активно участвует в сфере современного искусства, где немного иная философия.
Е.Б.: Эта философия интегрируется, сейчас театр стремительно меняется.
Почему происходит эта интеграция, ведь есть же театральные композиторы, театральные художники? Вот во МХАТ им. Горького не возьмут современного художника, который придет в рваном свитере и скажет: «Здесь все закрашиваем». Все зависит от концепции театра. Юхананов попросил: «Подтягивайте молодых, тех, кто еще ничего не сделал, потому что те, кто сделал, они уже и так в Москве спокойно сидят и классно делают одно и то же».
Найти своего художника достаточно тяжело, мне с Сашей повезло.
Мы с ней сделали белый кабинет, который похож на стоматологический, связан с кабинетом пыток и на котором кровь хорошо будет смотреться. На автомойку похоже еще. Окно — круглое, как закрывающийся объектив, это выход, где за всем наблюдает Бетхудов. Вот идея спектакля жестокости и насилия — это он. Кто он такой по пьесе? Лидер, у которого работает Фарятьев и который кругом строит стоматологические кабинеты. А что такое стоматологический кабинет? Это лагеря. Новые лагеря. А Фарятьев стоматолог. Я еще тогда книжку прочел, «Стоматолог дьявола», про личного стоматолога Гитлера, который перехоранивал евреев и всю жизнь переживал, что над евреями издевались. Вот про кариес: Бетхудов говорит, что мы хотим поколение, у которого не будет кариеса, а будут белоснежные улыбки. Ну фашизм. А паренек — это запрограммированная линия партии, которую он гнет. У Павлика есть какая-то своя идея, очень стройная, но он там такой фашист. Я удивляюсь даже, как мы туда попали — в этот фашизм. Помнишь, как в самом начале пьесы: «Как вас называть?» — «Зовите меня Шура». — «ШУРА. Еврейская шипящая Шурочка. Вам идет, стройная, звенящая, я буду звать вас Александра!»
А.К.: Кстати, говоря о Бетхудове, нельзя не вспомнить Благодетеля из романа Замятина «Мы» и вообще об утопии.
Е.Б.: У меня уже есть мысли делать Замятина. Я его читал пару раз зимой и как-то о нем думаю, думаю, думаю, но пока еще не знаю, как его ставить. Возможно, как мюзикл.
А.К.: Интересно, ведь мюзикл — тоже тоталитарный жанр.
Е.Б.: Да. Вот именно загнать все это в тоталитаризм и сделать такой американский мюзикл, где все должны одинаково хлопать. Ведь они все очень одинаковые.
А вообще что сейчас интересно обществу? Мне не до конца понятно, вот, например, этот здоровый образ жизни, но на спектакль же не пойдешь смотреть, как фитнесом занимаются на сцене. Мне интересно куда-то в мистику уходить, хотя, может, уже и не интересно, сейчас больше интересно что-то развлекательное, наверное, как жанр, потому что сейчас мы вроде перешли в аттракционное мышление, все переходит в аттракцион.
Мне самому интереснее смотреть спектакль аттракционов, я особо не хочу приходить и задаваться какими-то глубинными вопросами, но всем же и так понятно, что как-то странно мы живем. Может, сейчас будет Хармс популярен. Правда, пока что никто не пишет так, как Хармс. Я вот нашел в интернете одну тетку — бомжиху с крысой в Кемерово, в которую вселился Хармс. Она держит мертвую крысу, к ней подходят: «Это у вас крыса?» — «Это крыса, вот лапы, с глазами со зрячими, человек человека брось, а зверя крыса себе оставит, вы как мальчик, мужчина вечно живой…»
Что нужно современному обществу? Интервью смотрела Могучего с Юханановым?
А.К.: Да.
Е.Б.: Что этому бокс-офису интересно, о котором они говорят? Рядом с моим домом, на Белорусской, два бизнес-центра, а рядом старообрядческий храм. И вот я смотрю на них, что им интересно? Хрен его знает! Наверное, «Дневник хача». Будет ли вообще театр через 10 лет — большой вопрос. Либо все это в YouTube перейдет? Как-то «Сам себе режиссер» все стали, видеоблогеры. Это же и есть театр, это же по сути какие-то театральные постановки, как мини-спектакли. Знаешь такой видеоканал «Дневник хача»?
А.К.: Я думала, это ты на ходу придумал.
Е.Б.: Нет, есть такой канал, безумно популярный. Он только выкидывает ролик — через 12 минут буквально полмиллиона просмотров. Попробуй собери в театре полмиллиона зрителей, сколько нужно продать билетов на того же «Стойкого принципа».
А.К.: Но это же разные системы коммуникации, спектакль не нуждается в полумиллионе зрителей, или тебе кажется, что нуждается?
Е.Б.: В чем? В массовом зрителе? Продукт нуждается в зрителе все равно. Например, у меня есть спектакль, но на него зрители не ходят. Будет ли жить спектакль? Нет! Борис Юхананов как-то задал нам вопрос на одной из воскресных лекций: «Зачем спектаклю художник, зачем спектаклю актер, зачем спектаклю режиссер и нах*й мы вообще все здесь нужны?» (Бывает у него такое, наверное, знаешь). Без зрителя все это никому не нужно! Они все классные, милые в лабораториях, театрах, школах драматического искусства у разных мастеров, а в итоге что из этих лабораторий появляется? Чаще всего ничего. По три месяца ребята ходят на энтузиазме, разбирают, кто такая Аглая, Настасья Филипповна, а зрителей, видишь, сколько? Поэтому спектаклю очень грустно от того, что нет зрителей, зритель должен быть. Это как в квантовой физике — объект появляется только у наблюдателя: если нет наблюдателя, нет и объекта. Объект перед глазами смотрящего. Я сейчас не совсем уверен, что сзади меня есть стена, хотя ты ее видишь, но не видишь, что позади тебя бармен там бегает туда-сюда. Это уловка, его там нет. Все делается только для зрителя и ради зрителя. Ты же тоже учишься на режиссера: если некому смотреть, то зачем это все, мастурбация. Поэтому, мне кажется, режиссер должен быть в первую очередь современным человеком либо быть в образе. Когда-то давно у меня была случайная встреча на «Солянке» с Полом Брауном, сценаристом «Секретных материалов», он приезжал на семинар. Меня посадили за столик, и мы с ним разговаривали. Он спросил смотрю, ли я мультики и какой мой любимый. Мой любимый «Валли», потому что он максимально показывает наше общество, к которому мы идем. Мы про «Валли» долго разговаривали. Хотя этот мультик уже старый, он все равно очень актуальный. Та же юханановская телега, через которую он делает «Сверлийцев» с Рэймондом Курцвайлем. 2045 год он ставит точкой невозврата, точкой начала технологической сингулярности. А через пять лет все уже будут ходить в этих очках виртуальной реальности. Тогда вообще театра не будет.
А.К.: Он будет другим.
Е.Б.: Пятьдесят лет назад был лозунг «секс, наркотики, рок-н-ролл», а сейчас «диванчик, холодильник, вай-фай хороший». Вот этот бокс-офис. Мне сложно поверить, что это все в музей превратится, даже если есть один зритель, есть интерес что-то делать.
А.К.: Чтобы быть современным, нужно быть на дистанции к современности. Если ты весь такой современный-современный, ты никогда не поймешь, что с современностью происходит.
Е.Б.: Да, ты должен быть немного в будущем. Если ты не дистанцируешься от нее, ты ее заложник. Хипстер, который тусуется в «Дорогая, я перезвоню» и разговаривает об актуальном в FB. Все через условности.
Мне очень нравится спектакль «Стойкий принцип», мы в мастерской участвовали в нем, выходили на маленький кусочек, а все остальное время сидели за кулисами и наблюдали весь масштаб юханановско-хариковской мистерии изнутри. Мне понравилась там одна фраза мертвого режиссера, кажется, Брука: «Режиссер — это умник, который учит других делать то, что сам делать не умеет».
Как мне это понравилось! Я подумал, что раз Борис Юхананов это сам поставил, то он с этим согласен. Режиссер в первую очередь теоретик. Я раньше думал, что Уилсон заранее знает, какой будет спектакль. Про его спектакль можно так подумать: он точно знает, чего хочет, приезжает и посекундно репетирует. А по рассказам Павленковой, которая играет в «Сказках Пушкина», все идет от человека. Пока он не поймет каждого, образа не будет никакого, личность сама создает этот образ. Также и Могучий работает — все идет от актера.
Современному обществу, на взгляд Б.Ю., да вот и на мой взгляд, не интересно смотреть на какие-то образы. Больше интересно смотреть на персонажей. На людей, которые работают через этот образ. Но, опять-таки, это если актер владеет искусством дистанции. «Дистанция» — вроде такое простое слово, но понять и прочувствовать его ой как не просто. Чаще у актера все идет через маску. А с маской мало кто умеет работать. Это высшая степень клоунады. Мало кто в клоунаде-то может работать.
А.К.: Хотя все туда лезут, простите.
Е.Б.: Это самый сложный жанр. Заставить человека плакать просто. Какие-нибудь две точки, на детские травмы надавить — и готово. А заставить человека смеяться, погрузиться вот в это детство и пройти эти травмы через смех… У меня на Полунине такие флешбэки случались сильнейшие. Так не работает в мире вообще никто. Это сильнейшие мастера, как нам повезло, что мы еще знаем, кто это такие. И мы можем пока что любоваться этими мастерами.
А вот опять возвращаясь к современности, только теперь к литературе. Пелевин мне нравится, как пишет. Но в театр его перенести не представляется мне никакой возможности. Он, знаешь, настолько современен, что к моменту выхода новой книги его старая книга становится старой и не интересной.
Времени уже не существует.
Евгений чешет затылок, которого нет, пальцем, которого нет.
Е.Б.: А что не иллюзия? Буддист буддиста спросил, что есть не иллюзия? И буддист ответит, что все иллюзия. И квантовая физика сейчас ответит, что все иллюзия. А если и квантовая физика так ответит, то по сути и современный человек так готов ответить. Немецкие физики совместно с израильским институтом открыли, что все, что происходит с тобой, запрограммировано в мозгу за 30 секунд до того, как это произойдет. С этим часто работает понятие интуиции. Ты интуитивно можешь почувствовать, что снаряд уже летит, и в какой-то момент увернуться. А потом бабушка в церкви скажет: «Так это чудо было, Николай Угодничек тебе голову опустил». Ну может быть, и Николай Угодничек, но за каждым видимым объектом стоит этот невидимый. Если есть это понятие ангелов, и мы их не видим, то значит мы пока не на той частоте вибрируем, чтобы их увидеть.
Меня же сам нашел монолог Фарятьева. Вибрировал, видимо, на тех частотах, на которых он тогда говорил. Может, сейчас это все уже изменилось. Я другой человек.
Но механизм уже запущен. Мы договорились с актерами, с художниками, и дальше все само собой, каждый исполняет свою работу. Задача режиссера — контролировать как бы, как идет эта работа. И в конце концов, если все не получилось, взять на себя удар. Это цивилизация. А если все получилось, тогда актеры берут на себя всю радость цивилизации. Вот такая, тоже странная, ситуация. Все классно — заслуга актеров. Все плохо — режиссер. Каким выйдет спектакль, режиссер не может понять. У него только есть запрос, есть надежда, что его поймут, что будет единая команда. Повезло мне, что у меня актеры дружны.
А.К.: Это безумно важно!
Е.Б.: Это очень важно. Дима Чеботарев строит весь спектакль. Он вообще столько фишек придумывает. Он как бы понял меня, понял то, что я хочу сделать. Мы с ним как соавторы. Он в гости ко мне пришел, сидели пили пивко, придумывали какие-то фишки. Иногда уже в отчаянии что-то рождается, потом посмотришь на это трезвым взглядом и «не-не-не, давай не будем».
Он очень многое делает, что-то придумывает, сочиняет в рамках концепции. Мне интересно зрителя постоянно держать в напряжении, когда одни еще не ушли, а следующая сцена уже началась.
А.К.: Сцены наслаиваются друг на друга.
Е.Б.: Да. Вот с мясорубкой, например. Тетка должна эту мясорубку собирать как автомат Калашникова. С закрытыми глазами. И вот разговор про это сердце, она это сердце перекручивает, и в следующей сцене уже мама котлетки из этого лепит. Тынь-тынь. Следующая опять куда-то переходит. Важно, чтобы у зрителя не было возможности переключиться на отрыжки цивилизации.
А.К.: Тебе сейчас и предстоит, собственно, получить реальный опыт встречи с цивилизацией в лице зрителя.
Е.Б.: Да. И совсем непредсказуемо, что будет с этим спектаклем. Может быть, у меня и не будет больше сил продолжать заниматься этим видом спорта, режиссурой. Не знаю, предсказать ничего невозможно.
Вот я сейчас взял… Разворачивает брошюру.
…бабушке показать. Ну серьезно. Она до сих пор не знает, чем я в Москве занимаюсь, и не верит: «Да ладно, там… Театр там. Что ты там делаешь?» А тут мою рожу даже напечатали…
Интерьвью провела и подготовила
Алина Котова/СИНЕФАНТОМ