Арто и другие горящие люди (эссе). ОКСАНА ВЕЛИКОЛУГ

Бывают такие люди, которые сгорают изнутри. И никто им помочь не может. Как правило, у них никого нет, ни жены, ни детей а если даже есть, то и они не могут затушить этот огонь... Я сейчас гово­рю не только об Антонене Арто, таких людей мно­го. Одни из них отрешаются от мира, отрицают его, им очень больно жить, их не принимает общество, да и они сами себя не принимают. Другие же живут параллельно с миром, но имеют особую индивиду­альность, которая не может или не хочет выразить­ся в этом мире. Одни люди сгорают от боли жизни, другие - от любви... У одних внутри разрушитель­ная энергия, у других - созидательная.

Я вовсе не хочу говорить, что одни плохие, а другие - хорошие. Нет! Просто у них судьбы, навер­ное, разные и характеры. Лекция, которая превращается в приступ, горящие глаза, неимоверная ху­доба... Это Арто. Арто, которого с нашим време­нем разделяет более полувека. Непонятный Арто, ужа­сающий Арто.

Я случайно наткнулась на упоминание об этом че­ловеке. Сначала увидела его имя в одном интервью Бо­риса Юхананова. На вопрос журналиста «Кто близок Вам?» он ответил: «Арто...».

Я подумала: «Кто это?».

Покопавшись в Интернете, не столько из желания узнать об этом человеке, сколько из любопытства, дан­ного мне природой, я нашла несколько документов, ка­сающихся Арто.

Первой моей реакцией на прочитанное было недо­умение и немой вопрос: «Как же это так?». Я почувство­вала, что коснулась материи такой тонкой, такой стра­дающей. Мне показалось, что от моего вторжения ма­терия взвыла от боли, я невольно отдернула руку.

Но что было общего между этим мрачным, несчас­тным, одиноким, страдающим человеком, которому было нестерпимо больно жить, и нашим добрым ми­ром? Ответа на вопрос у меня не было. Но я решила ис­следовать эту тему. Исследование пошло.

Началось оно с опровержения. По моим тогдашним представлениям театр наш никак не мог подходить под определение «театр жестокости». По крайней мере, мне не хотелось, чтобы он подходил.

Я начала думать и поняла, что Арто страдал из-за сте­ны, разделяющей два мира. Он пытался перепрыгнуть её, но стена давила на всё его существо, и он не мог выбрать­ся. Мы не можем себе представить этого, потому что сейчас эта стена потихоньку исчезает или просто мы ста­раемся её не замечать. Хотя некоторые так и живут под этой стеной, не очень-то задумываясь об этом.

Когда я, семнадцатилетней девчонкой, ещё не окон­чившей школу, попала в театр, то сразу почувствовала, что есть нечто, разделяющее театр и весь остальной мир. Тогда я только чувствовала, но не понимала, что именно их так рознит. Конечно, можно было бы ска­зать, что, мол, костюмы необычные, игра оригиналь­ная, восприятие другое, в этом и разница. Но если заду­маться, то не всё так просто, как кажется.

Недавно мы с моим другом и партнёром по фильму Юрой Юринским обсуждали эту трудную тему...

«Ты знаешь, когда я выхожу на сцену в Саду и играю Фирса, - говорил он мне, - со мной что-то происходит. Сер­дце выскакивает из груди, в душе такая буря! Я не знаю, по­чему!!». А действительно, почему? Почему уже пятый год при слове «Сад» у меня захватывает дыхание и хочется туда, к ним, в эту реальную нереальность? Может быть, потому, что Сад - это не просто спектакль. Это состояние духа и души актёра и вообще человека, находящегося в Саду...

Что такое «садовое» настроение? И что такое «те­атр жестокости»? Совместимы ли эти два понятия вооб­ще? Мне кажется, не совсем, но есть другое мнение, ко­торое, наверное, имеет право на существование.

Любая болезнь заканчивается либо смер­тью, либо выздоровлением, писал Арто.

Его болезнь закончилась смертью. В 52 года он выглядел глубоким стариком с впалыми щеками и пе­чальными больными глазами.

Если говорить о другом горящем человеке, Борисе Юхананове, то его болезнь закончилась выздоровлени­ем, начавшимся со странной истории в парке города Выборга, называемом «Монрепо».

Когда они с другом, идя по таинственному лабирин­ту парковых дорожек, поднялись на красивейший холм.

Видно захотев закурить, Борис вытащил коробок спичек и уронил его.

Наклонившись, чтобы поднять спички, он увидел или, вернее, почувствовал что-то такое хорошее… будто рука Бога коснулась его и друга, бывшего с ним. Все стало каким-то другим. Он оглянулся и спросил у дру­га: «Что это!?».

Друг ответил удивленно: «Скамьи!»

«Что скамьи?» - не понял Борис.

«Скамьи другие!!!» - произнес друг.

Потом появился Сад со своими садовыми существами, которые, казалось бы, являлись воплощением того, чего не может быть, то есть абсолютной доброты и счастья. Но через некоторое время оказалось, что садовые суще­ства есть на самом деле.

Так в Саду появились садовые люди, среди которых была и я. Это, на мой взгляд, спасло Бориса от смерти.

Я прошу простить меня за то, что влезла в чужую жизнь со своими комментариями. Но это было необходимо мне, чтобы осознать, понять, раскрыть ту тайну, кото­рая есть в нашем любимом мистическом искусстве.

Последнее время я задавалась вопросом: А бывают ли го­рящие люди среди женщин?

Перебрав в памяти всех людей, которых называю горящими, я обнаружила, что все они мужчины. Вообще-то я не люблю делить людей по какому-либо призна­ку, но мне стало интересно, почему же это так.

Размышляя над этим, я случайно наткнулась на выс­казывание Арто по поводу дыхания. Там утверждалось, что дыхание бывает мужское, женское и среднее.

«Может быть, просто женщины горят по-друго­му», - подумала я. «Если у нас, - как пишет Арто, - дыха­ние другое, то и гореть мы должны иначе!».

Но это отдельная тема для разговора, и я не хотела бы сейчас останавливаться на ней.

Позвольте теперь мне перейти к другой теме и по­говорить о мифах, которые неизбежно сопровождают горящих людей. Нет! Это даже не мифы, а невероятные истории, случающиеся с ними постоянно.

Одну из этих историй я уже рассказывала вам выше!

Для горящих людей важно все: сны, явления приро­ды и такие вещи, которые обычные люди просто не за­мечают.

Они настоящие художники, конечно, не в том толь­ко смысле, что они хорошо рисуют, но в самом глубо­ком смысле этого слова. Ведь художник и рисоваль­щик - это совершенно разные вещи.

Я сейчас скажу то, что кому-то покажется парадоксом, но таково, на мой взгляд, истинное положение вещей.

Итак, человек может вовсе не уметь рисовать, но быть художником, а может быть, наоборот, художник заслуженный, знаменитый, а на самом-то деле он просто рисовальщик с холодным взглядом и таким же холодным рассудком. Мне кажется, что художник не должен быть прагматичным. Он должен сгорать на пламени своего искусства. Это не банальная мысль! Отнюдь! Ее, если можно так выразиться, «обаналили» как раз те самые Ри­совальщики, которые сделали из этого стереотип в ка­ких-то своих целях. Но ведь понятно, что, когда худож­ник сгорает, от него исходит либо необыкновенная ра­дость, либо та боль жизни, о которой я писала вначале.

Виденье вещей у горящих людей совершенно отличается от обычного, бытового. Они всё вокруг воспринимают как объект искусства. Даже сами себя они включают в игру. И тогда кажется, что перед тобой не взрослый че­ловек, а маленький мальчик. Но это совсем не зазорно, потому что в Писании сказано: «Будьте, как дети»!

Уже написав половину своего эссе, я подумала, что, в сущности, все эти годы писала об одном и том же театре. Только с некоторыми вариациями.

Я всегда представляю садовое моё существование, которое было у меня столь кратким, что кажется секун­дным сном...

Вот я вижу кадр из фильма, который был снят уже не с моим участием, во время шестой регенерации Сада. Там так хорошо играл-горел Саша Дулерайн! Вот он стоит на коленях. Я вижу Его глаза!

«Господи! Я недостоин её! - кричит он. - Забери меня, Господи, на Альфа-Центавру. Там я найду себе. Самку!» - тут же меняясь в лице, будто сморозив что-то не то, дико оглядываясь и крестясь, заканчивает он.

Да! Он играет, но не просто, как актёр, который заучил роль и теперь долдонит ее. Он – пылающий костер!

В данный момент для него не существует ничего, кроме этого места, ни реальности с ее проблемами, ни этого мира с бесконечными войнами, ничего!

Нет. Это вовсе не жестокость!!! Это - огненный порыв!

Около Саши стоит наша «нимфа мускулистая», как ее назвал Борис однажды, Света Шамонина.

«Вы что, тритон!?», - говорит она насмешливо. Она такая маленькая по сравнению с Сашей. Конечно,  я имею в виду рост, а не талант!

Потом картинка смывается, и на ее место приходит дру­гая, уже из Жизни.

Я вспоминаю давний разговор с одной женщиной, которая никак не могла взять в толк, зачем мы все это делаем.

«Зачем спектакль такой длинный!? Зачем вы пере­делали пьесу великого Чехова?» - спрашивала она, будто я и была режиссером. Тогда я отшучивалась, отговари­валась тем, что я не режиссер.

Однако сейчас я с полным правом могу сказать, что делаем мы это потому, что иначе нельзя, иначе было бы несправедливо, неправильно! Это наша жизнь! И пусть говорят...

Но я слишком сильно отвлеклась от темы моего исследо­вания, за что прошу прощения у читателей, которые, быть может, снисходительно отнесутся к нему.

Арто был наркоманом, но ни это, ни его страшная бо­лезнь не являлись причиной его страданий. Он хотел раз­рушить стену между мирами, но не знал, что сломать её можно только любовью… и больше ничем…

Он пытался разбить, разобрать стену, он рвался в обычный мир, который его не понимал и не принимал.

Поэтому он желал покончить с шедеврами, думая, что они созданы только для искусства, а не для людей.

Он хотел создать нечто, доступное для большого числа людей. Но подсознательно он старался уйти из того страшного мира фантазма и иллюзий.

Вообще-то это очень сложная тема, и когда я на­чинала писать эссе, то мне было, честно говоря, страш­но. Я почувствовала, что переступила некую черту...

Черту между «да» и «нет», между чёрным и белым. Я как бы оказалась внутри своей же картины и шла по до­роге, пролегающей между добром и злом. Но судить художника можно только тем судом, который он сам над собой поставил. Гениальные слова великого поэта!

Возможно, я пыталась защитить Арто перед тем ми­ром, куда при жизни он так и не попал. Не знаю, получи­лось ли у меня это.

Я назвала свой труд «Арто и другие горящие люди», хотя следовало бы его назвать «и другие горящие миры» или даже «горящие вселенные».

Нельзя говорить об этих людях, не описав их миры и вселенные, не разобравшись в сложнейших переплете­ниях мифологий, реальности и личностных оценок раз­ных людей.

И поэтому я сочла нужным сделать экскурс в историю.

Итак, более ста лет назад (я считаю с момента премье­ры в Париже спектакля «Король Юбю» Альфреда Жарри в 1896-м году, хотя по данным Патриса Пави слово «авангард» появилось в 1887-м году, а по мнению Эжена Ионеско, это явление было всегда) появились люди, ко­торые не хотели следовать традициям ни театральным, ни каким-либо другим. Чего же они хотели!?

Ну, прежде всего, как и все революционеры, они же­лали все разрушить и создать нечто новое, отличное от того, что было раньше.

Потом они поняли, что все разрушить невозможно, и начали строить свое искусство как альтернативу офи­циальному. Не все из них были горящими людьми. Не­которые становились нигилистами, а некоторые - от­кровенными циниками.

Одни были даже смешными, не стараясь быть тако­выми, но смех был сквозь слезы.

Вспомним, к примеру, пьесу Ионеско «Лысая певи­ца». Две пары собираются и по мере того как они обща­ются, язык их становится путанным и в конце концов распадается на отдельные звуки.

Все смеются, а ведь сам Ионеско не хотел никого смешить, он был страшно удивлён, когда на премьере все стали хохотать.

***

Выше я говорила, что мне было страшно переступить черту между добром и злом. Теперь я не боюсь этого, потому что знаю, что скоро такой необходимости не будет. Она отпадёт сама собой.

Надо просто очень захотеть быть добрым! Извини­те за наивность утверждения!

Но об этом мы поговорим в моём манифесте.