АНДРОМАХА #безбелья

Лейсан: Давай говорить только о том, что интересно, что важно?
СФ: Давай#Без белья


Фото: Олимпия Орлова
Dreamteam #безбелья
Мне всегда хотелось иметь команду мечты.
В своё время, у меня была мысль родить девятерых детей, правда начинать нужно было бы очень рано, лет в шестнадцать.
Я думала: один у меня будет актёр, другой осветитель, третий балерина, и мы создадим такой большой театр.
Тебе бы пришлось ждать, пока они все вырастут
Да. А пока мы бы тренировались, занимались
С раннего детсва. Как театр, НО
Да.
Дети, которые в семь лет владеют системой Мейерхольда.
Да, примерно так. Каждый был бы профессионалом в своей области. Было бы очень круто!
Когда я стала заниматься в театральной студии как-то так сложилось, что если я смотрела фильмы Чарли Чаплина по Культуре, то в итоге мы смотрели их всей семьёй. Папа не мог смотреть футбол.
Они любили Чарли Чаплина или это ты их заставила смотреть Чарли?
Видимо, они смотрели потому что у них не было выбора. Когда я читала, все ходили на цыпочках. Никто не мог зайти в комнату. Когда я занималась мягкой игрушкой, мне было лет семь-десять, мы с папой и мамой сидели и набивали их кусочками из ткани. Поролона не было. То есть на это работала вся семья. Потом папа на даче делал мне декорации по моим эскизам, привозил, отвозил их на покраску, потом привозил на машине. Мама, в этот момент, по моим эскизам шила костюмы. А сестрёнка всё время привозила мне вещи, которые я забывала, документы, ещё что-нибудь. Я говорила, Гузель приедь, пожалуйста. Она издавала бурчание и приезжала. И только сейчас родители начинают потихоньку избавляться от всех вещей, которые все родственники нанесли со словами: «девочка же театром занимается». Поэтому когда я переезжала из Казани, я, конечно, хотела обрести свою команду.
И вот сегодня я понимаю что dream team у меня есть, и над спектаклем, на самом деле, трудится гораздо больше людей, чем даже написано в программке. Не включая десятерых актёров, это восемь человек из команды: люди, которые делают трейлер, всю продвиженческую кампанию, которую я называю режиссёрским пиаром, монтажёры, композиторы, операторы. Это огромные люди, большое счастье. Я без них ничего бы не сделала, как бы высокопарно это ни звучало. То есть мы все соединились на чём-то и что-то делаем. Это самое прекрасное что случается, что случилось и продолжает быть.
О самураях МИРа-4 #безбелья
Когда я шла учиться, я понимала, что иду к сумасшедшему.
Я туда пришла и там были странные люди: волосатые, с наколками, с цветными волосами, они как-то странно говорили, странно ели, странно себя вели, читали странные книжки, вообще всё было странно. Я помню, немножко фашистски на всех посмотрела, это действительно так. И ушло очень много времени, пока я наконец не поняла единства многообразия, многообразия в единстве. Во время учёбы осталась только учёба. Первые два года у меня всё время болела голова, я всё время недосыпала, недоедала, потому что всё было недо. Я ни с кем не общалась, то есть была только учёба. Мы сидели в одном зале на Артплее, Борис Юрьевич в то время не курил, поэтому мы сидели по восемь часов. И в первый год, по этим скамейкам все дружно к концу занятий сползали, стекали. Никто не ходил ни писать, ни какать, ни курить. А потом, я смотрю, уже к концу второго года, к восьмому часу все сидят как-то ровненько, как выкованные. И вот сейчас выходит уже 9-ый спектакль в рамках этого проекта.
На самом деле, надо всем взять и посмотреть все спектакли «Золотого Осла». Это, конечно, проект, придуманный внутри другого, это Бабочка.
Андромаха. Две женщины #безбелья
В мастерской, наверное, есть несколько людей, которые реально перевернули мой мир. Это Светлана Борисовна Адоньева и Людмила Ефимовна Баженова. Вот эти две женщины, абсолютно разные, просто вынесли мне мозг. Они
подтвердили существование тех фактов, которые мы не можем пощупать. Светлана Борисовна говорила очень много об инициации, о тех вещах, которых как бы не видно, которых как бы нет. Когда ты в первый раз влюбился и вообще все очень плохо, никто никогда в наше время тебе не говорит: «девочка моя, всё нормально. Ты переживаешь определенный период, всё хорошо, тебе сейчас больно, но это пройдёт». В молодости казалось, что это никогда не кончится. В этот момент у тебя не было таких проводников как бабки-повитухи, которые бы тебя вели. Обо всем этом с нами говорила Светлана Борисовна.
Прекрасная Людмила Ефимовна, через какие-то свои рассказы, открыла совсем другое пространство. Она рассказывала, что когда погружаешься в солёное море где-нибудь в Афинах и чувствуешь его запах на своих губах, медленно входишь туда, вокруг горит закат и всё море покрывается краснотой, тебе кажется, что это уже кровь, и вот она немножко солёная на твоих губах, и вот ты уже видишь как Медея, только что убив своих детей, взмывает на своей колеснице»
Людмила Ефимовна познакомила меня с Андромахой. И мы туда отправились. Это связано с тем, конечно, что Андромаха — это я. Весь этот текст — это я, потому что, как говорила Людмила Ефимовна: «У тебя есть трагическое начало», то есть вот это вот всё «ууу» — это я люблю, понимаю, это моя душа слышит.
О невозможности и о желании #безбелья
Текст «Андромахи» Расина — невозможен.
Его невозможно читать, невозможно говорить. У меня всех артистов крючит, они, наверное, до сих пор со мной просто лишь из-за хорошего отношения к лошадям. У нас невозможный текст и музыка невозможная. Современную музыку разве можно слушать? Нет, её слушать нельзя.
Всё это невозможно. Невозможно страшно и прекрасно. Получается, что артисты окружены всем невозможным. Невозможность говорить, двигаться, произносить текст. Так невыносимость становится одной из тем нашего разговора.
Мы, люди, на самом деле, окружили себя всем невозможным. Мы не делаем всего того, что хотим. Мы как бы делаем всё для того, чтобы дать невозможности расцветать.
А есть желания. Я очень долго сдерживала свои желания. А потом подумала, что надо, наверное, что-то с собой сделать и сказать «Хочу» всему. И я перешла очень много границ, которые переходить нельзя. Об этих границах нельзя говорить вслух. Я поняла ЧТО за этими границами. Я думала, там ничего нет, а там ещё границы… И ты понимаешь, что каждый день ты как бы счищаешь, счищаешь, счищаешь эти переходы.
Почему я стала говорить о желаниях и стала все это проделывать? Потому что для меня стала невозможной ситуация неслучившегося.
То есть, я встречаю людей и понимаю, что должна произойти встреча, дружба или просто мы должны пойти погулять. Что-то должно случиться, а мы проходим мимо. И вот эта территория past стала для меня невозможной.
Я стала говорить: «Ну как так? Нет! Тогда я буду брать всё, что хочу, без разбора, буду есть всё. И пусть у меня будет несварение. Я на это готова. Я буду делать всё, для того, чтобы это случилось, но даже если этого не случится, я как бы сниму с себя вину». Таким образом я очистила себя перед пространством.
Иногда идешь по улице и думаешь какой интересный человек, а вот этот какой, а вот этот, а… какие они все крутые! Понимаешь? А мы все проходим мимо и даже не смотрим друг другу в глаза. И это так печально. Слава Богу, есть какие-то мгновения узнать другого, есть какие-то сладкие секунды, даже потом вы может вообще не будете общаться, ну и что? У вас было вот это. То есть, в принципе, у вас было всё.
Иногда людям нужно давать маячок. Как помнишь, в «Мастере и Маргарите» она специально шла с жёлтыми цветами. «Я специально это сделала, я специально хожу по улицам». А с другой стороны, мы же не можем, как говорит Борис Юрьевич «насиловать пространство». Нужно как-то очень аккуратно подсыпать корицу, мягко приглашать к столу.
Встречи #безбелья
Я понимаю, что людям сейчас дико не хватает общения. Им не хватает послушать другого или чтобы послушали его. Причём как-то очень правдиво. Так просто сели и послушали его вместе со всеми его штуками. Правды не хватает. И когда люди видят что-то живое, они прямо за это цепляются и не отпускают. В принципе, любой театр это всё лишь формы, для того чтобы прийти поговорить. Я, например, говорила в кассе ребятам: «Неужели вы думаете, что в кассу приходят для того, чтобы купить билет? Конечно нет. Кому надо купить билет, он его купит из дома. Конечно они ходят сюда поговорить, поговорить о них». И тогда нужно обеспечивать зону этого говорения, нужно говорить о них, нужно рассказывать о том, что существует разный театр, что каждый спектакль ты смотришь по-разному, что ты начисляешь новый опыт. То есть, на самом деле ты являешься вот этим проводничком. У меня была мысль посадить всех режиссёров, актёров, и при этом заранее опубликовывать в прессе, что если хотите говорить — приходите. Посадить Владимира Борисовича Коренева. Чтобы все приходили и в индивидуальном порядке осуществляли разговор. Я совсем недавно два часа сидела в кассе и разговаривала с людьми. Им это нужно, поэтому вся наша продвиженческая компания связана как раз с «давайте разговаривать». Я открыта к общению. И одна из рубрик селфи-спектакля, которая называется «без белья» как раз посвящена этому. Там осуществляются встречи, которых в принципе быть не должно. Ребята мои очень открываются. Они, конечно, какие-то невероятные, отдельные вселенные и именно об этих отдельных вселенных мне и хочется поговорить в селфи-спектакле, который мы устраиваем в инстаграме и в фейсбуке. Первое, что надо анонсировать -нулевой акт спектакля «Андромаха» мы выпускаем в инстаграме. То есть, мы на самом деле, пробуем найти новую форму. Есть иммерсивный театр, театр в наушниках и т. д. А мы подумали, что все сидят в фейсбуке и в инстаграме и со своим телефоном не расстаются. Вот там мы и будем писать нулевую пьесу. Это какая-то отдельная зона творчества, где мы создаём подушку-мембрану между небом и землей.
О процессе #безбелья
Когда ты создаешь проект, разбираешь любой текст или ещё что-то, ты не можешь не пользоваться собой. Дальше ты можешь осуществлять зоны, впускать людей туда, куда в принципе впускать нельзя. На такие территории, где стыдно, где если говорить очень громко, то это становится пошлым.
Актёр, если он тебе нужен не как функция в твоей практике или перформансе, а действительно как личность на территории текста, он тоже открывается. Так устроен человек, что он не может закрыться на открытие. И вы всё время вот так идёте. Дальше могут сталкиваться амбиции, честолюбие, которые вылезают, потому что душа открывается, а ей всё это некомфортно и она начинает выделывать всякие финты. Тут, конечно, важно увидеть и правильно обустроить — где-то приласкать, где-то наоборот как бы побить, где-то работать переводчиком. Потому что все говорят на разном языке. То есть, в принципе, когда у меня спрашивают, кто я, я говорю: «Я-смазка». Я переводчик с русского на русский. Я смазываю, чтобы боли не было, чтоб потом у кого-то молочница не появилась. Даже не знаю, с чем я больше работаю, с текстом или с людьми, которые окружают меня. Мне очень важно общение, если говорить про процесс. Я как женщина не про результат, а про процесс. Я — смазка. Можно так и написать в афише: «Я — смазка». Любые отношения с актёрами на территории театра, репетиций — это очень сложно. Самое сложное — это отношения, которые нужно всё время строить. Всё время хочется обидеться, всё время хочется сказать, что ты сделал не так. При этом нужно как-то так сказать, чтобы не обидеть, как при любом минете, простите меня за сравнение, если пережмёшь, то это сразу всё закроется, обидится и уйдёт.
Я к своим актёрам и к творческой группе отношусь как к звёздам Голливуда, Оскороносцам и я так на них и смотрю. И то, что они делают как бы вдруг играя своей душой, те действия, которые они внутри осуществляют и те темы, которые они поднимают — это конечно стоит того. Я могу миллион раз говорить, о чём пьеса, о чём я хочу там ставить, месседжи свои говорить. Всё равно любой актёр, любая единица творческая, она будет говорить о том, что интересно ей.
Изощренцы #безбелья
Один артист мне говорит: «Никто же не поймёт, что я тут делаю. Я могу так сделать, могу сделать посложнее, никто посложнее не поймёт, поэтому можно сделать просто». Я говорю: «Ну понимаешь, мы же извращенцы».
Я вижу, например, наших композиторов, которые слушают музыку или я помню своих учителей в университете, как они просто на каждой ноте вздрагивают. У них по ногам течёт, у женщин между ног, они уже мокрые, у них оргазм на каждой ноте. Или я вижу своих друзей, которые связаны с художественным творчеством, живописью. Когда они ходят в музей и встают перед полотном, глаза начинают в разные стороны ходить, их крючит просто от того, как это здорово сделано.
В театре то же самое. Можно, в принципе, три строки прочитать как бы одним махом, да на одном движении, а можно там внутри такие штуки проделывать. Что-то из одного прочитать, дальше из другого, из третьего, а потом как бы закруглить и вообще отдалиться.
Да, музыку слышно, живопись видно, а это вроде бы и не видно, возможно этого никто не поймёт, но я -извращенка. Вот есть живопись Ван Гога и есть живопись ещё кого-нибудь. Мы занимаемся извращением, потому что мы уже давно занимаемся этим и как бы считаем себя профессионалами, поэтому есть какой-то уровень, ниже которого себя опустить не можешь. Ты занимаешься нюансиками, которые очень интересны, так же как раскрашенная мечеть, это ведь узоры невероятные, ты их не видишь, но при этом они делают всё. Эти маленькие детали, они и составляют суть всего произведение.
Вот, поэтому мы — изощренцы. Извращенцы, которые изощряются.
Постановка #безбелья
Постановка — это не игра. И раньше я не знала об этом. Когда ты создаёшь игру в классе, когда у тебя люди в этюде, когда они пробуют даже если они знают текст — это одно. Это не обужено никаким стилем, никаким костюмом, никакой сценографией, оно вообще никаким образом не обужено. Актеры делают то, что их сегодня вдохновляет. А если не вдохновило — через невдохновение. Через то, что их не вдохновило они действуют. И мы долго в этом жили. А потом, вдруг оказалось, что есть постановка. Что постановка — это что-то совершенно противоположное игре. У тебя есть твоя живая сцена с актёрами, и ты вдруг должен во что-то её поставить. Одеть в костюмы, хореографию, музыку, стиль, мизансцены. Оказывается у тебя один актёр по образу, должен встать в одном конце сцены, а этот должен быть за сценой. И при этом они должны сохранить ту игру, которая есть. Актёр кочевряжится и после репетиции на тебя падают исповеди, что это всё невозможно. «Мы потеряли всю игру». Они реально её теряют во время постановки. Во время постановки все актёры ненавидят режиссёра, ненавидят всем его существом.
Когда ты сталкиваешься с этим в первый раз, это убивает. Ты теряешь всё, что можно потерять. Когда у нас был предвыпуск я, конечно, была в ужасе. Борис Юрьевич пришёл, прокомментировал, и меня убил. Я просто умерла в тот момент. Очень долго восстанавливалась, приходила в себя. Даже хотела уходить, но моя пуповина вернула меня к жизни, а так я была убита. Я поняла, что всё что я делаю — всё не то. И ты как бы оказываешься сам в тюрьме. Я просто рыдала ночами, лезла на стенку и просила: «боже, боже, забери». Ну просто молила о смерти.
Дикие спады были и падения. Сколько раз хотелось уйти, сколько раз хотелось забить на всё. Всё время задавала себе вопрос, зачем я вообще этим занимаюсь? Сколько было душевных переживаний, сколько обнулений.
Отчайтесь #безбелья
В один из моментов полного нуля, я общалась с другом, а он говорит, «Лейсан, ты странная такая. Представляешь, если бы то, чем мучаешься ты, мучилось бы всё население. А так мучается пару процентов, и слава богу». Я говорю, да, тогда хорошо, тогда я согласна. То есть в этот момент для меня как-то стало всё понятно. Что каждая часть людей несёт на себе свой груз. Мы занимаем просто разные территории. Меня окружают какие-то дико свободные люди, все мои ребята очень много отдают для того, чтобы заниматься тем, чем они занимаются. Любая тусовка связана с тем, что ты отдаёшь всё время очень много сил для того, чтобы её поддерживать. Ты не можешь брать, только отдавать, чтобы все это держать. Мы занимаем ту территорию, где очень много себя, где не каждый выдерживает и мы часто выходим в окна. Я иногда не выхожу в окна, окольно будет сказано, только потому, что мне очень любопытно, что же будет дальше.
Когда-то я занималась романом «Преступление и Наказание», и многие считают, что покаяние пришло к Раскольникову, когда он вышел на перекрёсток и крикнул: «это я убил, я убил». А ведь на самом деле, его теория сохраняется до момента каторги и только там к нему приходит покаяние. И тогда вопрос: а что же происходит, когда он выходит на перекрёсток? Что такой за акт? Мне кажется, что это акт, когда все органы, которые отвечали за продолжение жизни, они отказали, они как бы не готовы функционировать. Мозг не готов, ничего не готово, осталась одна вещь — пуповина, которая связывала тебя когда-то с матерью. И дальше, вдруг, в этот момент начинает работать пуповина, которая как бы каким-то животным инстинктом, именно животным начинает цепляться за жизнь, знаешь, как растение какое-то, помимо твоей воли, которая просто вопит и говорит: «Иди и выйди на площадь».
Есть теория, что люди которые, например, родились через кесарево сечение, не знают этой боли, этой боли рождения. Мать переживает в этот момент невыносимую боль, а ребенок переживает боль жизни. Мы иногда в спектакле говорим о том, что как бы ребят, а с чего вы взяли, что человек создан для счастья, с чего это вообще, почему вы решили, что он должен радоваться, как бы улыбаться, почему? Нет. Человек создан для боли. Куда ни повернись, везде неудобно, везде пустота, везде как бы хрень какая-то, везде вам будет плохо. И вообще, всё куда ни плюнь, сплошное зло. И вы как бы и все люди плохие. И когда вот эта точка приходит, ты вдруг получаешь освобождение. Как Борис Юрьевич в своё время говорил: «Отчайтесь уже в конце концов. Пусть к вам придёт полное отчаяние. В этот момент, на самом деле, вы и начнёте что-то делать». Пусть наступит это отчаяние, эта точка, когда ты.
P. S. Сейчас, мне очень важно, чтобы когда мы всё застроили, много, что прошли, создать посадочную полосу, чтобы магия могла прибывать.